img _ Симаков
художник Симаков
художник Астролог Симаков
Симаков
   

НАШ РЮРИК

Печать E-mail

Наш РЮРИК

 

 

«Наш Рюрик» – так братья-художники называли

 

Рюрика Васильевича Тушкина. В этом словосочетании было и уважение, и признание, и любовь, если хотите.

 

       

 

   Здравствуйте, Татьяна. В который раз пытаюсь писать, и в который раз не получается. Пробовал и так, и эдак – всё не то. И поэтому решил Вам написать письмо – письмо вещь привычная, понятная, да и ясно, к кому обращаешься. Писать в никуда, как и говорить - специфическое занятие. А так понятен адресат, да и просто можно обращаться конкретно. Это первая трудность, которую я  никак не мог преодолеть и которую через письмо вам, надеюсь победить.

 

         Вторая, оказалась непреодолима.  Дело в том, что говоря о Вашем отце, я заметил, что всё время говорю о себе, всё время повторяю «я», «со  мной», «мы» и т. д.    Попытки говорить по другому,  ни к чему не привели, вернее, привели к сухому изложению фактов,  как отчет о проделанной работе, или что-то вроде того. Теряется эмоциональная волна и ткань текста становиться до отвращения сухой. Отсюда: прошу Вас не обращать внимания на мои якания, это просто такая форма получается, как и это письмо Вам.   

 

     Начнём по порядку. Я познакомился с Вашим отцом в незапамятные времена, а точнее нас познакомил Виктор Михайлович Шлихт – друг Вашего отца и его единомышленник. Они, как Вы знаете, дружили, они понимали друг друга. Они были всегда для меня, как два заговорщика, два мастера тайной ложи, два мага, колдующих над тиглем с красками и разговаривающих на каком-то тарабарском языке для посвящённых, который я, естественно не знал, так как не был посвящён ни в одно из таинств этого искусства.  

 

     И так в эти незапамятные времена, когда я пребывал в самом начале творения, творения своего мира, Михалыч просто сказал: «Сегодня идём к Тушкину, надо показать тебе его работы». Мы были знакомы. Я встречал Рюрика Васильевича в мастерской у Шлихта и на выставках, но в его мастерской не был ни разу, и повода не было и чего ни с того ни с сего попрусь, и… вообще…

 

    Но раз сказано, значит идём. Здесь надо сказать, что хождение художников друг к другу в мастерскую было обычным делом, причем не обязательно по приглашению, да и какое приглашение. Пришёл и всё тут. Пои чаем или чем покрепче, если принёс с собой. Но и Михалыч и Ваш отец, как и положено «заговорщикам», ничего не употребляли горячительного, тем более в мастерской, хотя  « у Рюрика всегда есть спирт», говорили братья-художники, на то он и доктор.

 

    Татьяна, Вы, конечно, помните эту мастерскую в госпитале – темный тесный полуподвал или цоколь. Она, естественно, не нравилась Вашему папе. Такое не может нравиться, не понравилось и мне. Как собственно и работы. Такие же тёмные, грубые, написанные кое-как, как мне тогда казалось. Хозяин, конечно, понимал, что я ничего не понимаю в его  мазне. Может у них со Шлихтом был педагогический договор. Ну, типа,  ввести меня в недоумение, в шок. Визуально сказать стоп моим художническим фантазиям и представлениям.  Надо учесть, Татьяна, что этот юноша  был под очарованием реализма в искусстве.

 

И фотографическая реальность тогда представляла для него высший интерес. А тут, простите, чёрти что. И не нарисовано, и не покрашено, и, вообще, не  красиво.  

 

    Я тогда старательно копировал природу, точнее то, что под ней понимал. Хотелось, как можно точнее передать то, что видит мой глаз. Это было сплошные штудии, старательные и ученические, конечно. Меня интересовали пропорции, цвет, который «точь в точь». Тот парень    и не помышлял ни о каком творчестве, он просто переводил бумагу и краску. Количество истёртой бумаги, резинки, карандаша и т.д. было мерилом   труда. А тут …

 

    Вид конечно у меня был  ёщё тот, судя по всему. По крайней мере, если они этого шокоэффекта хотели, они добились. Заговорщики, одним словом.

 

    Когда мы со Шлихтом вышли на улицу, мне полегчало. Яркое приморское солнце, машины, люди. Всё привычно и  красиво.  Михалыч  говорил, что он видит, что мне - не понравилось. Я отнекивался, типа нормально, типа имеет право и т.д.  Но нравиться там особо нечего, и ничего не нарисовано, да и цвет... Что я тогда вообще знал о цвете? Что трава зелёная, а небо синее и наоборот не бывает. А лицо должно быть розовым, но не зажаренным, и не как у порося.

 

    Мы шли обратно в мастерскую Шлихта пешком через фуникулёр. Он любил пешие прогулки,  а мне было всё равно, да и так было короче,  хотя подъехать до фуникулёра я бы не отказался... Михалыч промывал мне мозги, уличая меня в моей дремучести. Но, как я понимаю, безрезультатно. Я был упертый в своём. Ха. И как это они с Вашим отцом, меня вообще терпели. Сырого упрямца в своём концептуализме. Заговорщики, одним словом.  Но, что удивительно, Татьяна, я видел много картин, был во множестве мастерских с тех пор, да просто вырос в них, но это посещение я запомнил. И картинки Вашего отца время от времени всплывали в моей памяти и всплывают до сих пор, не давая вновь погрузиться в очарование видимого мира. Время от времени я перебираю их  в голове, это - моя картинная галерея. Перебираю то, что выхватила моя память, то, что на бессознательном уровне впечаталось в мой мозг. Потом я, конечно, забредал к Вашему отцу в мастерскую, но это уже было всё по-другому. 

 

   Надо сказать, что наши общения носили фрагментарный характер, такие эпизодические встречи, почти случайные. Художники в то время общались либо за бутылянчиком, выискивая художническую истину пополам с дешевым вином, в спорах и эмоциональном накале, либо в совместной работе, так сказать на «шарах». А так как Ваш отец не употреблял никаких «допингов», принятых в народе и не делал никаких заказных работ (как я понимаю, ему хватало забот в его госпитале), то и наше общение сводилось к чистым формам бесед по-существу, где постепенно у меня прояснялось понятийное пространство. То есть, постепенно я научился просто задавать вопросы. Вначале мне даже и спрашивать было не о чем. Мы жили в параллельных мирах, которые никак не соприкасались: читали разные книги, по-разному видели бумагу и холст. Я не был на тот момент готов к выстраиванию концепции. Концепции относительно формы, цвета или идеи. Это потом, когда Рюрик Васильевич вернулись из Америки, я у него спросил: «Ну как там рисовалось в Америке?». На что он ответил: «Знаешь, Сережа, нам, концептуальным художникам совершенно все равно, где писать, в Америке, в Африке или в Париже. Мы всегда будем писать своё». Но это уже было потом, когда он признал во мне концептуального художника, когда я вырос до этого признания, что для меня, было, не скрою, очень важно и польстило моему самолюбию. Этой оброненной фразой он как бы утвердил меня в моем поиске. А пока что, не зная, что спросить у вашего отца и стесняясь своей дремучести, я пытал его друга Шлихта, так как фактически пропадал в его мастерской безвылазно. Виктор Михайлович, как вы помните, не писал сюжетные композиции, не считал это для себя возможным, полностью сосредоточившись на пейзаже, натюрморте и исследуя там взаимодействие формы, цвета. Чистое искусство или искусство в чистом виде. Но это я тоже не понимал. Я просто следил за движением кисти, мне нравилось, как картонка из-под почтового ящика превращается в очередной этюд. Именно у Михалыча я спрашивал: почему такой сюжет, почему такие персонажи, почему такой пластический взгляд. Именно Михалыч пояснял мне разницу между сюжетами и образами вашего отца и тем, что было принято изображать в то время и как было принято. Тут надо сказать, что приморская живопись в начале 70-х, а это было как раз то время, представляло из себя школу социалистического реализма со всеми вытекающими последствиями: имперский стиль, замешанный на идеологии. Были свои апологеты, столпы, свои темы – пограничники, рыбаки, новостройки, порты, корабли, плюс пейзажная живопись: сопочки, туманы и так далее. Индивидуальная концепция отсутствовала в принципе, соцреализм заменял индивидуальный поиск. А те, кто занимался подобными изысканиями, считались леваками, что приравнивалось к антисоветчикам. На выставки не брали, как художников их не рассматривали. Поэтому, как и Шлихт, так и ваш отец были аутсайдерами в имперской программе возвеличивания народа и его подвигов. И что-то красили своё, которое не было, естественно востребовано ни коим образом. Именно это право на своё и делало из «заговорщиками». В эту группу «подпольщиков» входили еще несколько художников, также не согласных с навязанной концепцией видения мира. Это были: Федоров, скульптор Ненаживин, гениальнейший художник Князев, рано ушедший по глупости и по пьянке. Они дружили между собой, общались, говорили о своем. Но были аутсайдерами. Время ещё не сформировало потребности в индивидуализме, и они не были востребованы на тот момент. Михалыч вечно висел в «предбаннике» маленькими этюдами у дверей у входа на выставке. С вашим отцом было еще хуже. Его либо совсем не брали, либо брали через раз. Во-первых, он считался самодеятельным художником, то есть не имел специального художнического образования, во-вторых, красил «совсем не то».

 

По сути, он был затворником, работал исключительно в мастерской. Я не помню, чтобы он ездил на пленэры или стоял с этюдником где-нибудь на Миллионке. Очевидно, его концепция не предполагала такого развития, он не нуждался в каких-то дополнительных образах. Самодостаточность его была полной, но, наверное, ему было тяжело сочетать в себе его профессионализм как доктора с художническими исканиями. Могу только сказать, что как доктор он был совершенно на своем месте. Наши художники пользовались его мастерством, и как-то я также посетил два раза его как доктора. Один раз он усадил меня босыми ногами на медные пластинки, дал в руки электроды и исследовал меня. Это было очень необычно и нетрадиционно, когда тебя исследуют не методом глотания шланга или кала и мочи. Второй раз я просил его посмотреть моих родителей. И он какое-то время с ними возился достаточно успешно, насколько я помню. По крайней мере, мать осталась довольна, что-то там у нее ушло. И всегда при встрече он спрашивал: может, зайдешь, проверим здоровье, как себя чувствуешь? Наверное, понимая, чего я буду заходить, и так все понятно, на здоровье не жалуюсь.

 

Ваш отец был человеком мягким, очень интеллигентным и предупредительным, никогда не повышал голоса, никогда не разговаривал вызывающе, грубо. Доктор, одним словом. Никогда не навязывался и не навязывал свое мнение. Вообще, говорил мало, в основном слушал, ну как доктор, который слушал больного. Придя в мастерскую к нему, можно было выговорится, просто ни о чем: где был, что видел, высказать свое мнение.

 

Наше более менее плотное общение началось, когда ваш отец переехал в мастерскую на Милилонке-2. Это уже был первый этаж, но очень низкий в смысле пола и при наших ливнях все время заливало. Но это было лучше чем то, что я видел первый раз в госпитале. Мастерская была больше, света было больше, но сырая. Зато в центре. Мы часто пересекались в центре, и время от  времени Рюрик Васильевич приглашал меня посмотреть, попить чайку, в основном посмотреть. Все его картинки были как неожиданные визуальные откровения, смотреть на них было одно удовольствие. Он спрашивал мое мнение, мол, как мне, как будто это что-то меняло. Да и менять там было нечего. Он писал сразу, делал и всё тут. И что там было менять? Да и не для того меня зазывали. И говорили мы в основном не о его картинках. В основном он слушал, я рассказывал, где был, что видел. Ему как художнику была понятна моя художническая концепция, и он ее одобрял. Больше его интересовало мое увлечение астрологией и прочим оккультизмом. Причем, не в утилитарном плане, мол, расскажи, что будет, а именно концептуально: что это, как это, насколько я серьезно в это погружен? Ему не надо было объяснять, что планета имеет тонкое, но очень серьезное воздействие на человека. Имея такой прибор для диагностики, он прекрасно разбирался в тонких воздействиях, прекрасно понимал, что человеческий организм имеет электрическое тело. Слова «аура», «астральный» не были для него загадочными. И ему было интересно, как это выглядит в такой науке как астрология. Пожалуй, он был единственным из художников, кто понимал меня в самом начале, когда астрологические или магические поиски были под запретом. И проговаривая с ним темы о тонких воздействиях планет, Солнца, Луны, сезонных изменений в организме, я много открывал для себя, так как у него как у доктора были большие наработки в этом плане. Он разбирался в китайской медицине, в акупунктурных точках, естественно. У него была схема нашей пятиконечной звездочки из китайских трактатов, привязанной по органам, а у меня - выведенная на зодиакальное пространство. И здесь наши точки зрения совпадали, даже в схемах. Я мало разбирался в медицине и его пояснения-разъяснения, его опыт очень сильно помогли мне. К тому же, он мог просто и доходчиво объяснить очень сложные взаимодействия селезенки, почек, сердца, скажем, что для меня было архиважно и в астрологическом плане также. Я в свою очередь рассказывал ему, как, допустим, человек, имеющий зодиакальные программы судьбы зависим от положения светил, которые вмешиваются в его судьбу посредством воздействия на внутренние органы, то есть болезни, рассказывал по циклам, по времени, буквально, когда и чем, с какими последствиями человек может заболеть, включая травмы и несчастные случаи. Это были сугубо специфические беседы двух странных художников, которые, сидя в мастерской, обсуждают совершенно нехудожнические темы. Именно эти беседы сделали меня также «заговорщиком», посвященным в тайны, которыми жили и Шлихт, и Ваш отец. Могу сказать, что очень много я вынес из тех бесед, очень много прояснил для себя и, несомненно, благодарен Вашему отцу за его участие и его пытливый ум. И самое интересное, за его способность учиться. Он все время учился.

 

Он как-то сказал: «Сережа, я купил компьютер». Компьютер!

 

И это в те то времена, когда их и в природе не было. Это была страшно дорогая вещь, дороже «Джипа» подержанного, естественно. «У меня завелись денежки», - говорил он, - «я понимаю, что их можно проесть, проесть можно любые деньги, я купил компьютер». Я тогда видел компьютер у своего друга Болотова в институте, но так то же институт и для чего-то совершенно мне немысленного предназначенная вещь. А тут, у Рюрика Васильевича компьютер. Я тогда спросил: «Ну и как, че с ним делать?». На что он ответил: «Ты не представляешь, это так удобно. Это такая правильная машина. Я, правда, его только осваиваю. Когда разберусь, расскажу подробно». Конечно же, он разобрался. И поэтому, глядя на экран монитора, мы беседовали, вернее, разбирались во взаимодействии семи цветов и семи чакр человека.

 

- «Ты, конечно, знаешь, что такое чакры?», - начал тогда он.

 

- «Более-менее, насколько это возможно в нашей нечакровой стране».

 

- «Их семь »

 

- «Ну да, где-то так»

 

- «Чакры – это тонкие энергетические центры, распределенные в тонком теле человека. Их не видно, их нельзя померить, их нельзя потрогать, но с ними можно работать. И каждой чакре соответствует свой цвет, начиная с нижней муладхары, которая красная и верхней, которая сахасрара - фиолетовая. В общем, наша художническая формула  «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан» накладывается на эти чакры и, воздействуя более интенсивным цветом на цвет чакры, можно лечить человека. Я как раз сейчас этим и занимаюсь. А что говорит твоя наука о чакрах и цвете? »

 

И тут мы переходили в плоскость астрологии, цвета планет и их влияния. Специфическая беседа двух «заговорщиков», для непосвященных полная абракадабра. Не скрою, мне было приятно быть посвященным в их таинства, допущенным к сакральной стороне их жизни.

 

Сейчас, в новом времени, чакры, планеты, астральные взаимодействия не являются чем-то за семью печатями, можно купить книжки и прочитать об этом. Но Ваш отец занимался исследованием, не просто читал, он был практиком. И наверняка наши художники ознакомились с подобными темами. Но я более чем уверен, что никто из них не исследовал. Зачем это ему было нужно? Ну, он же был доктор. Зачем ему это было нужно как художнику? Ну, чакры же имеют цвета, и наверняка он переносил концепцию цветовой энергетики чакр на свои работы, хотя в прямую об этом не говорил.

 

В одно из таких посещений, Ваш отец и предложил мне написать портрет с меня. Буквально сказал следующее: «Что-то я твой портрет не писал. Это не правильно. Давай прямо сейчас, ты же не против?». Еще бы, чтоб я был против! С меня до этого писал портрет только Шлихт да Владимир Старовойтов, еще один из «заговорщиков». И то, немного пописав, «Старый» сказал, что меня писать противно, морда у меня не художническая, нет следов гегемона на лице, одним словом, не за что кисти зацепиться, ни висящего носа, ни оттопыренных ушей, ни выпученных зенек. Так и остался портрет не дописанным. А тут Рюрик Васильевич так, с бухты-барахты буквально ни с того ни с сего: давай, напишу. Ну и написал. За что я ему очень благодарен.

 

Потом как-то Ваш отец заболел, доктор тоже имеет право на «поболеть». И мы с искусствоведом Мариной Куликовой, которая сама себя неважно чувствовала после курса химиотерапии, посетили его в его же госпитале. Парадоксальное посещение: доктор госпиталя на больничной койке своего госпиталя. Марина Куликова входила уже в НАШ круг «заговорщиков», поэтому мы, дежурно обменявшись любезностями, так как и Марина выглядела не важно и Ваш отец исхудавший, бледный, но с горящими глазами, перебрав новости, передав приветы, как-то незаметно перешли к теме опять же жизни, здоровья, судьбы, смерти. Рядом в его палате умирал старый адмирал, как сейчас помню, красивый, очень дородный старик. За ним ухаживала его старушка-жена, также было видно, что в прошлом очень красивая достойная женщина. Это мое присутствие в пространстве трех людей, захваченных болезнью, как-то очевидно сказалось на моем состоянии и внешнем виде. Так Рюрик Васильевич начал утешать нас, меня и Марину, что болезнь – это естественно, как и смерть, приходит внезапно, никто к ней не готов и относиться надо к этому философски. И дальше у нас потекла беседа о бессмертии души, об эволюции, реинкарнации, о Марининых видениях ашрамов и понимании ценности и бренности человеческой жизни, и о месте, которое занимает достойно человек в ней. Он все время приводил в пример этого адмирала, какой это был великий человек на флоте, какая у него была достойная жизнь, как он достойно уходит, про его жену. Это было последнее посещение мое госпиталя. И между первым и последним посещением пролегла целая жизнь – Вашего отца и моя, Михалыча и Марины, Федорова и Ненаживина, в общем, всех «заговорщиков», которые боролись с жизнью, за жизнь, за свое вочеловечивание в ней. Это, пожалуй, самая яркая точка в нашем общении, она концептуальна, потому что увязывает наше стремление, наши поиски, наши внутреннюю и внешнюю борьбу в какой-то логический узел. Мы так и остались «заговорщиками», мы так и не подружились с предлагаемой нам реальностью. Хотя она изменилась, но ее изменения не затронули наших сокровенных поисков.

 

Рюрик Васильевич, конечно, выздоровел, был у меня на выставке в «Арке». Как сейчас помню, стою на возвышенности порога, идет ваш отец, подходит и говорит: «Сойди со ступеньки, ишь ты, стал выше всех тут». И только после этого со мной поздоровался. Старый мастер тайной ложи, мол, неча тут задаваться. На выставке у меня были какие-то летающие рыбы. Рюрик Васильевич сказал: «Я первый начал рисовать рыб». И это правда, его тема рыб прошла сквозной нитью через его творчество и до него рыб рисовали только в качестве рыбацкого трофея.

 

   Выхваченные фрагменты нашего совместного с Вашим отцом проживания в пространстве художников в городе Владивостоке не все, естественно. Но я выбрал самое главное, пытаясь осмыслить концептуально, так как Ваш отец был концептуальным художником. Мы много раз общались на выставках, на вернисажах, вместе обедали в крайкомовской столовой, участвовали в обсуждении выставок, при встречах с интересными заезжими художниками и так далее. Но это просто жизнь, заполненная теплом общения, проживанием в совместном поле событий. И чтобы не опускать планку, я бы хотел дополнить взгляд на «нашего Рюрика» с астрологической точки зрения, так как именно верхний космический взгляд наиболее соответствует таким людям, как Ваш отец. Так как я убежден, что уровень его жизни, проживания был абсолютно космичен, что и сделало его тем, чем он стал: большим мастером и Человеком с большой буквы.

 

Итак,  4 декабря 1924 года, город Самара.

 

Времени к сожалению, нет, но в данном случае это не важно. Ваш отец относится к поколению, предыдущему относительно моего. Это – поколение Плутона в Раке. Оно отличается от поколения Плутона во Льве тем, что художественное пространство для них еще закрыто, и им с трудом приходится его открывать для себя. Именно с трудом, затрачивая усилия, открывая еще не существующее, еще не народившееся поле событий. И это уже подвиг. Его одногодки- художники, пожелавшие стать художниками, также потратили массу усилий для этого. Но они не открывали ничего нового, они, как и положено пространству Рака, осваивали уже накопленное, потому и следовали в форватере соцреализма. А Рюрик Васильевич, как и Шлихт собственно, были другими. Они стремились к индивидуализации, а это уже пространство Льва. В этом ему помогал так называемый Восходящий Узел, который тянул его в будущее, будущее именно художническое. Целиком кармическая планета, и тяга также целиком кармическая. Можно прямо сказать, что Ваш отец развивался в кармической программе заданности, которая позволила ему реализовать какие-то свои специфические кармические программы, то есть, программы, наработка которых напрямую влияла на, как сказали бы индусы, улучшение его кармы. Опять же, если смотреть с позиции  индусской астрологии, это наилучшая программа жизни, которую может позволить себе человек и наилучшее, что можно здесь на земле реализовать.

 

Далее, планета, отвечающая за эстетику и культуру в искусстве и за искусство вообще. Венера, находясь в Скорпионе в соединении с трансмутационной планетой Сатурн, планетой ограничений и аскетизма, наложила отпечаток на его образы. Никакого бурлеска, никаких брызгов шампанского, никакого Рубенса. Трансформация формы, ограниченность и суровость изображения. Ничего красивого. Как раз то, что меня поразило при первой встрече.  А с ограничителем Сатурна – это хорошее качество, не дающее вылиться в «красивенькое». От этого работы Вашего отца такие приглушенные, ломанные, как бы недописанные. Сатурн – ограничитель времени, он не дает возможности «переделать» картинку.

 

Имея Солнце и Юпитер в огненном знаке, да в таком сильном как Стрелец, дало возможность Вашему отцу быть в постоянном горении. Правда, этот же Юпитер не позволил Вашему отцу быть аполитичным, так как Рюрик Васильевич все время был озабочен политическими перипетиями в нашей стране и болезненно их переживал. Но, слава Богу, не стал политиком, каким-нибудь депутатом, хотя имел на это предпосылки.

 

И все же, почему Ваш отец к тому же еще и доктор? Это загадка, которая мучила всех художников. Но, наверно, не мучила его коллег докторов в госпитале. Ее можно разрешить, если уточнить положение Домов его гороскопа, при котором его Асцендент ляжет в знак медицины Дева с восходящей планетой Прозерпиной, а Ураническое ядро в Рыбах займет, соответственно Шестой Дом. Здесь же, через Уран, его разгадка как человека, занимающегося наукой в медицине и человеком как электрическим телом. Здесь и чакры, и его волшебный электрический прибор, и любовь к компьютеру. Так и запишем: предполагаемое время рождения 21:38. К тому же, Нисходящий Узел – планета кармических долгов, занимает пространство Пятого Дома, что говорит о том, что человеку необходимо произвести сброс кармических наработок через сферу искусства.

 

В этом новом прочтении интересно положение Луны, легшей в сектор Овна. А с Овном у нас связаны все товарищи военные, там же Хирон-варчеватель, Эскулап – вот и разгадка госпиталя, почему именно госпиталь, а не крайбольница или частная клиника.

 

Вот, пожалуй, вкратце это выглядит так. Рюрик Васильевич реализовал полностью свой космический потенциал исходя из возможностей, которые у него были в этом воплощении, что является достаточно редким явлением и требует неимоверных усилий от человека.

 

 

P.S. Я просмотрел дату ухода вашего отца. Серьезных предпосылок для этого не было. Болезнь и просто смена цикла. Смерть – тема скользкая, неблагодарная и, как учит астрология, не заданная. Фатальных стечений звезд нет. Просто смена программы Урана, но это еще ничего не значит. Просто такая механика Неба и такое наше сношение с ней.

 

 

Татьяна, это пожалуй, все, что я смог из себя вынуть. Говорить про Рюрика Васильевича я могу много. А писать, к сожалению, не получается, как-то буквы меня ограничивают. Извините, что не большой объем, каких-то десять страниц – и вся жизнь, но так тоже бывает.

 

 

февраль 2008г., Москва

 

 

 
« Пред.   След. »

 
Реклама
художник и астролог  Симаков
_
х х х